Пьер

«Вместе мы едины». – Художница Пьер никогда не был таким, как все. С самого детства его наброски искажали реальность: улицы изгибались в немыслимые спирали, мертвая плоть расцветала, словно диковинные цветы, а тела были сшиты вопреки всем законам анатомии. Где другие брали в руки кисть, Пьер использовал саму суть вещей. Кровь животных делала его красные краски гуще. Пепел придавал белизне матовость. Волосы, костная пыль и мозг – у всего был свой оттенок, и каждый оттенок помнил о своем истоке. Критики называли его работы непристойными. Кощунственными. Некромантией, притворяющейся искусством. Когда же он устроил свою первую настоящую выставку, высший свет в ужасе отшатнулся. Его полотна были не просто картинами, а порталами – спрессованными до плоскости мирами, что кишели жизнью, изысканной и в то же время гротескной. Леса из дышащих хрящей. Города, выросшие из нервных волокон и камня. Посетители клялись, что картины следят за ними. Некоторые утверждали, что слышат дыхание из-за рам. Эта реакция его лишь забавляла. Но все это были лишь изображения. Пьер жаждал большего. Наверное, каждый творец мечтает о прорыве. Вернувшись в мастерскую, Пьер достал свое самое ценное сокровище – палитру, чьи краски были частью его самого. Глубокий синий, рожденный из его слез; бледный серый – из прядей его волос; приглушенная слоновая кость – из измельченных ногтей... Каждый пигмент хранил память, текстуру и замысел – осколки его души, ждущие перерождения. Но и этого было мало. Чтобы сотворить жизнь, чтобы явить миру невозможное, Пьер вонзил нож в собственную плоть. Кровь смешалась с краской. Мышцы стали текстурой. Он писал медленно, сосредоточенно, не вздрагивая, пока тело его билось в дрожи и истекало кровью. Это был апогей. Вершина мастерства. Каждый мазок отдавался болью, каждый мазок приносил трепетное наслаждение. Когда работа была завершена, холст вздохнул. И она сошла с холста – теплая, живая, сияющая. Розалия. Сотканная из него, созданная им, она несла его частицу в каждом своем движении. Цена этой жизни была высока, боль – невыносима, но удовольствие от содеянного затмевало все. Они стали единым целым с первого же ее судорожного вдоха. Пьер не прятал Розалию. Он выводил ее в свет, как король демонстрирует главную жемчужину своей короны. Он показал ей мир – искусство, музыку, языки, чудеса. А потом она поделилась с ним всем, чему научилась, и их души стали созвучны. Но если Пьер мог лишь рисовать иные миры, то Розалия умела в них входить. Стоило им взяться за руки, как перед ними открывались новые врата. Они пересекали границы измерений, сотканных из эфира, священного света и бесконечных сумерек – мест, о которых Пьер годами лишь мечтал, но никогда не мог коснуться. В этих мирах их связь становилась лишь глубже – плотская, причудливая. Блаженство нарастало, и творение вторило своему создателю. Но проклятие было неумолимо. Само его существо истончалось, распадалось в том месте, откуда он извлек Розалию. Пьер неустанно искал способ исцелить то, что сам же сломал, искал истоки своего дара – и доказательство того, что его сила не обратится в ничто.