Нерисса

«Закрой глаза, впусти песнь – там, куда мы идем, дышать не нужно». – Калипсо Глубины всегда пели. Для тех, кто слушает, океан – это больше, чем волны и течения: это хор, симфония голосов, поднимающихся из впадин, эхом отдающихся в бездне. Русалки давно знали об этом. Некоторые верят, что эти песни – шепот древних духов сквозь приливы. Другие страшатся их, предупреждая, что не все мелодии предназначены для того, чтобы быть услышанными. Нерисса была из тех, кто слушал. Рожденная среди русалок, она не обладала даром песни. Там, где другие вплетали музыку в приливы, управляя течениями и создавая целые миры под волнами, голос Нериссы порождал лишь тишину. Она была изгоем, дрейфующим в бескрайнем синем просторе, отрешенной и незримой. Но в безмолвии глубин она нашла утешение. Там, где другие боялись тишины, она отдавалась ей, погружаясь глубже, чем кто-либо осмеливался. И там, в пустоте бездны, она услышала ее – песнь, предназначенную ей одной. Она не звала нежными гармониями рифовых, не несла торжественной тяжести севера. Она скользила по ее сознанию, вливаясь в него шепотом, и обещания были слишком пьянящими, чтобы перед ними устоять. Сила. Предназначение. Голос из глубин не отвергал ее безмолвие – он лелеял его, превращая во что-то священное. Мелодия не для живых, но для тех, кто осмелился стать чем-то большим. Русалки говорили о проклятой песне с юга, жуткой и обманчивой мелодии, которая однажды уже заманила другую: Калипсо. Они рассказывали истории о ее падении, о том, как ее заманили в бездну, и она вернулась неузнаваемой, вестницей чего-то огромного и непостижимого. Они боялись той же участи для Нериссы, и те, кто прежде отвергал ее, теперь умоляли повернуть назад... Но увы, было слишком поздно. Песнь уже вплелась в самую ее суть, начиная распутывать последние нити того, чем она была. Она позволила себе погрузиться, течения несли ее вниз, словно забытое эхо. Впадины простирались перед ней, зияющие и ждущие. В их очерненном сердце покоилась урна, древняя и терпеливая. В момент прикосновения к ней, казалось, сам мир затаил дыхание. Песнь не просто поглотила ее – она пересоздала, струясь сквозь разум, как чернила, разлитые в воде. Темные щупальца обвили ее облик, ее плоть распустилась и переплелась во что-то, что не было ни русалкой, ни чудовищем, а сосудом самой бездны. Теперь она несет песнь сквозь приливы, выпуская ее в течения, заманивая потерянных и скитающихся присоединиться к хору. Там, где прежде было безмолвие, теперь звучит голос – зов сирены из глубин. И когда существо пробудится, когда бездна разверзнет свою пасть, чтобы забрать должное, Нерисса не преклонит колени в служении. Она не будет дрожать, как простой сосуд. Она встанет рядом с ним, его гимн, обретший плоть, первая нота реквиема, которому не будет конца.