Изабель

«Мать, введи нас во грех». – Аззот, Принц Серы Когда у истоков мира царили изменчивость и хаос, а первые потоки воли лишь начали пробуждаться, одно стремление зародилось прежде остальных. Не гнев. Не похоть. Не жадность. Что-то более тихое, холодное, более расчетливое – ненависть. Говорят, Изабель одной из первых взглянула в бесформенную пустоту, и ее душа воспылала злобой. Именно она положила начало всему остальному. Демоны называют ее матерью, хотя ни одного из них она не произвела на свет. Скорее, они были вылеплены из аппетитов мироздания – обжорства, похоти, гордыни, гнева – из каждого порока, скрытого под добродетелью, что исподволь выползали из нее, словно обретшие имена грехи. Некоторым была дана плоть. Другим – огонь. Все они стали разрушительными сущностями, чьи имена шепчут в качестве предупреждения. Когда по всей Тиа начали возникать цивилизации, порядок бросил вызов хаосу. Человечество первым пошло маршем против демонов, ввергнув мир в самопровозглашенную «священную войну», призванную искоренить тьму и переделать мир по своему образу и подобию. Изабель ответила тем же, натравив своих сородичей на королевства Тиа. Для нее грехом человечества была не жестокость, а ханжество: они разделили мир на чистое и нечистое, святое и мирское – различия, полезные лишь для того, чтобы отделить человечество от того, чего оно так боялось. У всякого света есть своя тень, и каждая добродетель таит в себе голод. Только глупцы и фанатики притворялись, что это не так. Прошли века. Их войны продолжали бушевать. Затем пришла Фиолетовая Гниль. Она пролилась меж звезд, как мысль, слишком древняя для слов, пятная души и заражая умы. И все же, когда Гниль достигла берегов Тиа, люди обратили разрушение в свой инструмент. Если демоны использовали порчу в чистом виде, то люди превратили ее в доктрину. Будучи всегда изобретательными, они научились преломлять Гниль через кристаллы, превращая свои технологии в неземные чудеса, а свою физическую плоть – в агентов божественного. Так появился и авангард: серафимы, крылатые дети плоти и бездны, которых научили верить в то, что они суть чудо. Их кристаллы сияли. Их Совет проповедовал. Их дети летели на войну, не зная, какой черный прилив бьется в их сердцах под перьями. Человечество сделало то, за что долгое время критиковало демонов: подчинило себе тьму, облачило ее в золото и провозгласило божественной. Это лицемерие не укрылось от Изабель, и поэтому на этот раз она не стала штурмовать их армии – она решила ударить изнутри. Мальчика звали Кайнан, он был серафимом, который еще не знал, из чего сотканы его крылья. Его отец лишь мельком узрел истину, за что был отправлен в битву с невыполнимым заданием – его тихо устранил тот самый Совет, которому он присягал. За закрытыми дверями Совета разворачивался скандал, и этот мальчик был ключом к замку. Все, что ему было нужно, – это терпеливая направляющая рука. Она приходила в его сны в образе женщины, облаченной в сумерки, с глазами, полными теплой скорби, словно мать, похоронившая свое дитя. Изабель предлагала ему понимание и слушала. Когда Кайнан бушевал, она не успокаивала его. Когда он плакал, она не утешала его. Она лишь бережно собирала каждое надломленное слово, словно хворост для пламени, которого он еще не видел. А затем, однажды ночью, она заговорила. «Твой отец не боялся смерти, – прошептала она. – Он боялся того, что обнаружил...» «Того, что обнаружишь ты, если позволишь мне указать тебе путь».