Эцио делла Нотте

«Человек может выиграть каждую битву, но все равно потерять себя». – Марио Аудиторе Огонь тихо потрескивал на камнях Асгарда, но Эцио почти не чувствовал его тепла. Старость лишила его многого. Скорости. Уверенности... Казалось, стоило ему закрыть глаза – и перед мысленным взором проносились целые жизни. Его тень скользила по руинам, мерцая и извиваясь, словно жадные, скрюченные пальцы. Эцио опустил взгляд на свои руки. Какое наследие останется после них? Тьма ответила чередой воспоминаний. Над флорентийской площадью раскачивалась петля. Три тела висели под ней, медленно поворачиваясь на ветру. «Слишком поздно». Эхо выстрела разнеслось по вилле. Старик, пошатнувшись, подался вперед, прижимая руку к груди. «Его ты тоже не смог спасти». Знамена Братства пылали на фоне черного неба. По статуям змеились трещины. Убежища погрузились в безмолвие. Имена павших ассасинов витали в воздухе, словно оставшиеся без ответа молитвы. «Все, к чему ты прикасаешься, обращается в пепел». Голос то накатывал, то отступал, словно бьющиеся о берег волны, и каждое обвинение отдавалось в его разуме все громче. Здесь, среди руин Асгарда, Эцио начал сдаваться под тяжестью собственного кредо. По ту сторону костра тени сплелись в силуэт, и голос вернулся. Теперь он звучал размеренно и тяжело, словно шепот у могилы. «Тебя учили сдержанности. Посмотри на цену милосердия». Эти слова еще долго не таяли в тишине. Эцио вновь посмотрел на свои руки. Руки, которые сокрушали тиранов, спасали королевства и хоронили друзей. Однако теперь, впервые в жизни, они казались ему просто старыми. Зловещее сердце запульсировало там, где сгустились тени, а его тусклый свет расходился, словно второе пламя. Сквозь багровое свечение Эцио различал обращенные к нему лица. Его отец. Марио. Друзья, отнятые временем. Затем видение изменилось. Тамплиеры. Целые легионы. Нескончаемый поток, марширующий через королевства, через века, через миры. Он видел пылающие города, поваленные статуи и, наконец, корни древа Иггдрасиль, полностью почерневшие от скверны. «Любое кредо – это цепь, скрытая под маской мудрости. Разорви ее, Эцио... стань истиной». В этот миг ему предстоял выбор не между светом и тьмой, а между старым и новым; между тем, чтобы остаться собой, и тем, чтобы превратиться в то, чего требовал этот мир. Инстинктивно он протянул руку. Белые одежды его отца рассыпались в пепел, когда тьма глубоко проникла в его сущность. Словно чернила в воде, она собралась в мантию, чернее самого ночного неба. Эцио почувствовал невероятную силу, но вместе с ней нахлынула вся его ярость, сожаления и каждое воспоминание, с которым он учился справляться всю свою жизнь. С мучительной болью Эцио впитал их все. Он стал каждым шрамом, каждой потерей, каждой жертвой, обретшей плоть. Под луной чужой земли ему открылась новая истина: даже Кредо сковано собственными словами. «Ничто не истинно. Все дозволено».